— Ничего. Это мое дело. Майлс никогда не станет вмешиваться или давать советы. Думаю, он не принял мои слова всерьез. А тетя — ты знаешь ее хоть немного? Она вдова, как и я, и не перестает горевать, даже спустя столько лет. Она говорит, что в монастыре покойно и что там человек свободен от мирских забот. Она всегда так говорит, хотя я знаю, что она вполне довольна своей жизнью, если уж говорить правду. А я — я живу, брат Кадфаэль, выполняю свою работу, но нет мне успокоения. Может быть, уйдя в монастырь, я приобрету что-то определенное, прочное.

— Но не то, что требуется, — твердо сказал Кадфаэль. — По крайней мере, не то, что нужно вам.

— Почему же не то? — возразила Джудит.

Капюшон упал с ее головы, и толстые светло-каштановые косы блеснули в угасающем свете дня, словно жилистая дубовая древесина.

— Нельзя относиться к монашеской жизни, как к вынужденному решению, к которому толкает безысходность, а вы делаете именно это. Уходить в монастырь можно, лишь если есть искреннее стремление посвятить себя богу, или не следует уходить вовсе. Мало одного желания бежать от мира, нужно гореть желанием жить жизнью, заключенной в монастырских стенах.

— А с тобой было так? — спросила Джудит Перл, неожиданно улыбнувшись, и лицо ее на мгновение потеплело.

Кадфаэль некоторое время молча размышлял.

— Я поздно пришел к этому, и, быть может, огонь во мне горел немного вяло, — честно признался монах. — Но он давал достаточно света, чтобы указать путь, по которому мне пойти. Я бежал к чему-то, а не от чего-то.

Молодая женщина посмотрела в лицо монаху своим пугающе прямым взглядом и проговорила твердо, ясно, тщательно подбирая слова:

— Тебе никогда не приходило в голову, брат Кадфаэль, что у женщины может быть больше оснований бежать от мира, чем было у тебя? Больше опасностей, от которых хочется скрыться, а другого способа нет, только бегство.

— Это правда, — согласился Кадфаэль, растирая в ступке приготовляемую мазь. — Но насколько мне известно, вы в лучшем положении, чем другие.